Posted on March 21, 2019

5 (17) сентября 1812

5 (17) сентября 1812 года
Основные силы русской армии скрытно двинулись форсированным маршем на запад, с севера прикрываясь рекой Пахра. К вечеру, пройдя 21 км., армия вышла на Каширскую дорогу.

Наполеон находился в Петровском замке и принял проживавшую в Москве владелицу модного магазина француженку М.А. Обер-Шальме и беседовал с ней о потенциальной возможности отмены крепостного права в России. Наполеон обдумывал также план похода на Санкт-Петербург, так как по свидетельствам современников стол его в это день был завален картами и планами наступления на столицу Российской империи.

Из Москвы в разные стороны не разбирая дороги, происхождения и звания шла ие ехала громадная толпа людей, наскоро собравших все необходимое в дорогу. Вот, что вспоминал об этом стихийном бегстве С. Маракуев: Только мы выехали на равнину, то представилось нам зрелище единственное и жалостное: как только мог досягать взор, вся Московская дорога покрыта была в несколько рядов разными экипажами и пешими, бегущими из несчастной столицы жителями; одни других опережали и спешили, гонимые страхом, в каретах, колясках, дрожках и телегах, наскоро, кто в чем мог и успел, с глазами заплаканными и пыльными лицами, окладенные детьми различных возрастов. А и того жалостнее: хорошо одетые мужчины и женщины брели пешие, таща за собой детей своих и бедный запас пропитания; мать вела взрослых, а отец в тележке или за плечами тащил тех, которые еще не могли ходить, всяк вышел наскоро, не приготовясь, быв застигнут нечаянно, и брели без цели и большей частью без денег и без хлеба. Смотря на эту картину бедствия, невозможно было удержаться от слез. Гул от множества едущих и идущих был слышен весьма издалека и, сливаясь в воздухе, казался каким-то стоном, потрясающим душу….

Естественно, это паническое отступление стало для лихих людей поводом поживиться оставленным в домах и церквях добром, а также пограбить беззащитных горожан, забравших самое ценное из своих домов.
Ф. Глинка рассказывает, что во все время эвакуации жителей колокола московских башен молчали: Узнав, что ночные удальцы московские, говоря просто, сбирались ухнуть на добычу и на грабеж, расторопный граф Ростопчин приказал запереть колокольни и обрезать веревки. Тех же, кто успевал без приключений выбраться из города, поджидала опасность на дороге. И.И. Лажечников в своих мемуарах описывает необычайно страшную сцену: На заре, под Островцами, я сошел с повозки и мимоходом взглянул в часовню, которая стояла у большой дороги. Вообразите мой ужас: я увидел в часовне обнаженный труп убитого человека… Еще теперь, через сорок лет, мерещится мне белый труп, бледное молодое лицо, кровавые, широкие полосы на шее, и над трупом распятие….

Вступление французов в Москву
К вечеру этого страшного дня передовые части Великой армии стали втягиваться в город и начались первые пожары. Вот как описывает этот момент Ф. Глинка, который одним из последних выезжал из города: Вдруг как будто бы из глубокого гробового безмолвия выгрянул, раздался крик: Французы! Французы! К счастью, лошади наши были оседланы. Кипя досадою, я сам разбивал зеркала и рвал книги в щегольских переплетах. Французам не пеняю. Ни при входе, ни при выходе, как после увидим, они ничего у меня не взяли, а отняли у себя прежнее нравственное владычество в Москве. Взлетя на коней, мы понеслись в отворенные сараи за сеном и овсом. В один день, в один час в блестящих, пышных наших столицах, с горделивой чреды прихотливой роскоши ниспадают до последней ступени первых нужд, то есть до азбуки общественного быта. Мелькали еще в некоторых домах и модные зеркала и модные мебели, но на них никто не взглядывал. Кто шел пешком, тот хватался за кусок хлеба; кто скакал верхом, тот нахватывал в торока сена и овса. В шумной, в многолюдной, в роскошной, в преиспещренной Москве завелось кочевье природных сынов степей. В это смутное и суматошное время попался мне с дарами священник церкви Смоленской божией матери. Я закричал: Ступайте! Зарывайте скорее все, что можно! Утвари зарыли и спасли. С конным нашим запасом, то есть с сеном и овсом, поскакали мы к Благовещению на бережки. С высоты их увидели Наполеоновы полки, шедшие тремя колоннами. Первая перешла Москву-реку у Воробьевых гор. Вторая, перешед ту же реку на Филях, тянулась на Тверскую заставу. Третья, или средняя, вступала в Москву через Драгомиловский мост. Обозрев ход неприятеля и предполагая, что нам способнее будет пробираться переулками, я уговорил братьев моих ехать на Пречистенку, где неожиданно встретили Петровский полк, находившийся в арьергарде и в котором служил брат мой Григорий, раненный под Бородиным. Примкнув к полку, мы беспрепятственно продолжали отступление за Москву. По пятам за нами шел неприятель, но без натиска и напора. У домов опустелых стояли еще дворники. Я кричал: Ступайте! Уходите! Неприятель идет. Не можем уходить, отвечали они, нам приказано беречь дома. У Каменного моста, со ската кремлевского возвышения, опрометью бежали с оружием, захваченным в арсенале, и взрослые и малолетние. Дух русский не думал, а действовал Между тем угрюмо сгущался сумрак вечерний над осиротевшею Москвою; а за нею от хода войск, от столпившихся сонмов народа и от теснившихся повозок, пыль вилась столбами и застилала угасавшие лучи заходящего солнца над Москвою. Внезапно раздался громовой грохот и вспыхнуло пламя. То был взрыв под Симоновым барки с комиссариатскими вещами, а пламя неслось от загоревшегося винного двора за Москвою-рекою.

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *